Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:13 

Двести семьдесят восьмая.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
в этом городе пахнет дымом
от машин или сигарет
или от сгорающих наших желаний,
планов, побед.
быть бы мне аэропланом -
выросли бы крылья, чтобы улететь
подальше от этого города,
пропахшего парфюмом, шлюхами,
пафосом, одиночеством, алкоголем,
болью, дорожками кокаина, плесенью, кофе,
мокрым асфальтом, осенью.
черные дыры находятся
вовсе не в атмосфере нашей планеты, нет, господа,
они в ваших грудных клетках
там пусто, и как бы
вы не заполняли эту пустоту пороками,
или искусством
вам не избежать того, что
когда-нибудь вы сами попадете в эти дыры.
знаете, мне жаль.
холодом тянет от вас, накину шаль.

00:57 

/277/. Как это лето проводит меня?

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Меня накрывает с головой все это, и прячется между лопатками. Это можно зачерпнуть ладонью, как воду из ледяного ключа.
Я улыбаюсь миру, лето играет с мочкой уха.
Меня охватывает нежность, невесомая, и я танцую с ней вальс. Я танцую до того момента, пока не падаю, задыхаясь от усталости.
Я знаю, как это важно.
Так много внутри меня, так мало на бумаге.

18:40 

/276/. Любовь, Люба, Любочка.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Не дозвониться любви.


звоню Любе – алло, я пустая изнутри, и внутри гниют лилии, сладко отзывается болью и кровит нутро, полное стекловаты, стекляшек цветных, фарфорового белого крошева, алло,
я не любящая, никогда мне не стать сильнее Его,
алло, я влюбляюсь в жестокость и грубость, ласку и нежность, влюбляюсь в любовь,
алло, Люба, эта чувство грейпфрутовой горечи и бездыханной астмы,
тошнотворное чувство любви,
оно ломает кости, оно прекрасно,
алло, я пустая изнутри, я умею любить, излюбленно доводя себя до любви,
до истерик, до истощения, до мурашек по коже,
до нервных звонков – «алло, Люба, тебя нет, где же ты?».


Люба влюбчива, N. целует губы, шею, ключицы, пусть он бредит Парижем, пусть он дарит цветы другой, у Любы нет никого его ближе, никого,
Люба влюбчива, N., конечно, жестокий и грубый,
он самый ласковый и нежный, все надежды и Люба обратятся в соль и камень, если его не станет,
Люба влюбчива, N. покупает ей платья и бриллианты, Любе кажется, что он, как атланты, на плечах держит небо, и она любит его вся, слепо,
Люба влюбчива, N. кончиками аристократических пальцев прикасается к щеке и к запястью, тонет её тело, и кому какое дело, что Люба плачет в подушку горько, надрывно, несмело, она себя от больной любви не спасла, не сумела;
Люба влюбчива, N. самый дорогой и самый равнодушный, самый лучший и самый нужный, самый главный её герой,
вывод простой – Люба влюблена до мурашек по коже, и любовь изнутри её гложет.

22:37 

....тье.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Л.


Оно большое такое, сбивает с катушек и скорости, и греет зимой,
гнет деревья к земле, а сердце прижимает к ребрам и словно пледом бы с головой, накрывает и как бы душит, клапаны с воздухом оставляя turn off.
Оно сильнее грома бьет в уши, оно могущественнее всех слов,
оно - самое сладкое, не поможет ни карамель ни рафинад, оно - это все знаки stop у обочин, где нельзя дать ходы назад.
Протыкает тебя насквозь, сильнее, чем любое копье,
Оно - это счастье, да, слышишь? и, знаешь, оно твоё.

22:06 

/274/. Равнодушие/бездушие/без воздуха.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Дыши – я серый, бесцветный циклон, циклон целует сломанное тело, и плакать морями, стонать от боли, молчаливо требуя чувств,
чтобы вырвало криками и спёртым воздухом – «не дыши!» – я серый, прозрачный циклон, циклон убивает дыханием, я захлёбываюсь циничностью, тонкостью и хрупкостью,
я не дышу, бездыханная под водой с открытыми глазами ищу истину,
в аду без воздуха нахожу себя и равнодушие – «ровно дышу / ровно не дышу…».


Первая секунда равнодушия – ад: в аду нет воздуха, концентрированное удушье тяжёлыми металлами давит на грудь, оставляя кровоподтёки, под блузками не видно синяков и боли, под языком гомеопатия горечи, под кожей бессилие и бесчувствие, не чувствуя, я задыхаюсь.
Вторая минута равнодушия – ад: в аду нет воздуха, углекислая пустота плавит изнутри, по утрам тошнит остатками сердца, и я на одном дыхание остаюсь в аду. Третий час равнодушия – ад: в аду нет воздуха, воздух в аду ментоловый, и обострившееся тело (выступающие коленки, тазобедренные кости, шейные позвонки, скулы) мятные на вкус.
Четвёртые сутки равнодушия – ад: в аду нет воздуха, вода над лопатками ледяная, вдох, выдох, нет воздуха.
Пятая неделя равнодушия – ад: в аду нет воздуха, бездушность, без воздуха весны.
Секунды, минуты, часы, сутки, недели без воздуха – ад равнодушного вакуума.

21:50 

/273/. Кризис мыслей.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
У меня в черновиках столько не нужных слов, выученных назубок бездарных моих стихов -
всё моё личное, написанное в тиши дворов,
в представлении других городов, и во всем этом периодически звучит любовь.
Я иногда говорю о том, что земля сходит с орбит, наша жизнь сведена как надо: за битом следует бит,
сердце часто что-то говорит, но голос иное твердит, и никто из нас не помнит прошлых обид -
самое главное, что мой воздух ночами спит.
Правда, в моей голове мелькает немного другой сюжет, но он будет потом и на совсем ином вираже.
Табличка "открыто" меняет свой цвет на красный, отсутствие жизни превышает отметку "опасно", я не знаю, есть ли мир средь миров, где все прекрасно,
хотя, конечно, и этот неплох, когда в нём всё ясно -
но мне постоянно кажется, что в нас закончилась яркая краска.


21:11 

/272/. Закатное солнце.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Хочется забыться, потечь под мостовыми с водой заодно, раствориться в пушистых облаках.
И погрязнуть навечно в чьих-то чужих мыслях, лишь бы не в своих, лишь бы оттаять.
А лед пускай пока внутри, только бы руки не мерзли, а глаза - горели, взрывались от счастья. Простыли бы простыни открытыми окнами,
только давай больше без затяжных болезней, без неуверенности в завтрашнем дне, любовной лихорадки и невзаимности, звонками в никуда.
Страшно вовсе не это. Страшно - терять близких, терять близость, терять то, что способно заставлять тебя чувствовать.
А сны тем временем такие сказочные, яркие, что уже устали перемешиваться с будничными днями, совсем запутали, но ни разу не огорчили,
оставили наедине с позабытыми письмами, прожитыми людьми, недосказанными словами.
Так громко кричат во мне остатки памяти.
Но вода камень точит и волны уносят меня все дальше от твоих берегов.


21:10 

/271/. За закрытыми веками.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Совместно, по строчке. Мы в каждой.



Что тебе подарила любовь, и где ты хранишь её подарки – в ящике стола, где марки, под подушкой, под кроватью,
где стопки книг и тетрадки, за шторой – играешь в прятки,
стараешься реже их находить?
Я же ни дня, ни недели без креста на руке, вот она память – горечью на языке, осадком в воде, держит меня на коротком поводке,
не даёт ни выдохнуть, ни вдохнуть, так и маемся вместе.
У тебя здесь всё говорит о нём, не успело принять оттенок тоски, которой наглотаешься позже –
будут тебе и ноющие виски, и грудь, сдавленная в тиски, не береги вещи, знающие о том, что вы были близки – эта любовь, она
того не стоит.
У меня же здесь постельный режим, горький чай, солнечный закон – жизнь, которая окружает со всех сторон, задаёт свой темп и тон, глушит звонящий телефон,
не берёт трубку.
Что ты, что я – похожи, как две сестры, боимся темноты и высоты и бежим из этой "страны", где на каждом шагу двойники.
Что тебе подарила любовь, что тебе досталось полюбовно – всех тех, кто дышит к тебе неровно, ты обрекаешь на смерть, медленно убиваешь.
Меня же не душит чужое чувство, мне нет до него дела – небо с утра настолько прозрачно и бело, что мне хочется плакать.
Между тобой, мной и ими – много руин, гуляют сквозняки.
Что тебе подарила любовь, когда ты успела любить – вкладывать в каждое движение нежность, и ждать, и боготворить,
и почему ты не смогла ничего с собой сделать, ничего в себе изменить?
Я же сама, согжла все мосты и ушла, мне проще намного рвать, чем собирать по частям.
Ты переживала – не ела, не спала, не могла остановиться, понять, что сердце как билось, так и будет биться.
Я же пережила – одной мне легче – никто не давит на плечи, не требует встречи и не калечит, ничто не мешает быть.
При встрече тебя и меня ни у одной нет сил – кто-то нас не любил, я всё забываю тебе об этом сказать.


21:05 

/270/. Читай.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Что такое это - задумчивы фонари,
и на асфальте пляшут тени вишнёвым цветом,
а на одном из сотен лампочка не горит - так и моё - солёное - выгорело под ветром.
Тёплый сиреневый воздух с сумерками потух,
перегорело что-то в самом углу грудной, но все батарейки целы, и все батареи тут -
греют исправно, выплёвывая в нас тепло.
И отбросив на дно кладовой пальто,
цепляюсь за сомкнутый город, как спрут.
А ноги идут, выцеловывая бульвар, что весенней пылью вынюхивает наш след,
Лебединой шеей вытягивается тротуар: я попросила привет передать тебе,
если вдруг так случится, что придется идти
тёплой поступью из щелей выбивая камни,
я признаюсь, чтобы тебя здесь найти - мне пришлось разговаривать с парусами
в том порту, где необдуманный каждый вздох
в строгом порядке приравнивается к нулю - без тебя тут такое количество каторг.
Я люблю так бережно, чувствуешь?
Я люблю.


23:32 

/269/. Шепот.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга,
но надвигаются лица,
не знающие друг друга,
местности, нанесенные точно вчера на карту,
и заполняют вакуум.


Все кошмары ночи остаются снаружи - обыденные заботы, мир, что пребудет.
По милости заоконного воздуха - каждый источником света будет,
выучи меня и пусть тебя память студит,
выскажи, зазубри до отточенности слов, вымоли меня,
вымети и забудь.
В одиночку - пустая комната, серый цвет, безобойно - с обоймой, полной пуль,
и до боли не хочется, чтобы этот никчемный холодный ветер дул,
ни в мои "трещины", ни в глазницы, ни в пальцы, чтобы оставил в покое, ушёл,
тогда я смогу тебя ждать, откупорю окна, вытру все "пятна" со стен, вытку шёлк.
Я не могу душераздирающе. И душу, душу тоже мою забери,
Нарисуй меня на полотне, возненавидь меня - и сотри,
я привыкла делить на три.
Я не знаю, зачем я всё - рифмой, я не знаю, зачем научилась ждать, зачем перестала спать.
Если ты станешь единственной пищей в мире, я обещаю, что начну голодать.
Только не уезжай, не исчезни, тяни свою линию жизни бесконечно к моей, каждая строчка становится выстрадана, выбоина,
потоплена в водах морей.
Ты придешь - я обожгусь о тебя, и не`к чему дуть на воду - привыкла и к молоку,
я не могу без нежного сердца в клетке грудной, никак не могу.
Не встречай меня, никогда не встречай меня
на своём веку.


21:39 

/268/. Глубокие.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Как легко нам дышать, оттого, что подобно растенью,
в чьей-то жизни чужой
мы становимся светом и тенью,
или больше того -
оттого, что мы все потеряем,
отбегая навек,
мы становимся смертью и раем...


Строчки рождаются так неожиданно, когда бредешь домой, когда кажется солнце уже почти легло на засыпающий горизонт, закатилось под самые ребра.
И дело даже не в том, что мы смеялись над собственной жизнью, а в том, что есть желание и силы идти вперед и наслаждаться каждым ее мигом.
Слава Богу скоро май, слава Богу ладони не так сильно мерзнут, а сердце оттаяло немножко, успокоилось, отлегло.
Теперь можно бродить по городу, шаркая ногами по пересушенному асфальту, щурить левый глаз от солнца, думать о чем-то растворившись в воздухе родного города.
Радоваться каждой маленькой победе над собой. Остается опять жить до потери сил, улыбаться тому, кто в зеркале.
Жизнь возвращается на круги своя после всего этого зимнего сумасшествия, я немножко становлюсь прежней. Это не может не радовать.
Голова будта пьяна весенними мыслями, хочется бежать, но только не от страха, а вперед, выше, к счастью.
Это как в макросъемке: лица немного стерты, важно лишь то, что близко. И я обгоняю силуэты, такие безликие, незаметные, затемненные.
И ноги несут куда-то, к кому-то. Музыка льется по венам, сильнее. Слушать стихающий шум раскаленных улиц, шаги случайных прохожих, а может потом - стук сердца сквозь звон одурманенных трамваев.
Весна накатывает волной, она такая неправильная, нечестная, только почему-то с теплыми и мягкими ладонями, греющими значительно лучше шерстяных варежек и бесформенных пуховиков.
Вдыхать городские запахи и восхищаться до бесконечности.
И какая разница, сколько завтра дел и что обещают синоптики. Так ли важно среда завтра или четверг, какую кофту наденешь, кто с кем первый заговорит и во сколько вернешься домой.
Остановись, замедли шаг.
Вдохни.


22:59 

/267/. Себя рисуя экспромтом в окнах.

На твоих ладонях - моя линия жизни.




Эти буквы. Их вижу только я,
слышу, как они шепчут мне разные мысли, слова, как дарят мне память старых сюжетов,
как открывают не мои - чужие - конверты и как говорят
"живи".
Волнуюсь, и ты не пишешь - не пишешь, не слышишь, почти не дышишь,
иногда боюсь даже, что не живешь - не существуешь.
Кто-то родной пишет -
"ты и есть мой кислород, только тобой и дышишь". Ничего своего не бережешь.
Я люблю, в городе, в котором ты лжешь.
Льняные простыни. Телефон под подушкой.
Душно
посреди этой немой пустыни,
и не разбавить подружкой - лечить свои "переломы" за большой кружкой
чая.
И кричать отчаянно в пустоту.
Оставлять свое прошлое плохому, дурному, былому и оставлять себе дорогому -
ключи от "входа".
Я люблю, в городе, в котором тонут.

Здесь не разводят мостов, и никто не скажет тебе "постой!",
этот город такой простой, и остается только покачать головой,
в знак того, что живешь не зря.
Этим буквам я передам "стой", я буду кричать за вас даже если взорвется земля,
я буду терпеть каждый страх, что встанет вокруг меня,
и не стану ждать ни осени, ни октября - на моих буквах запястья
и, значит, всегда апрель -
на этих двух буквах память и соловьиная трель.

Я слышу, как они проявляют свою заботу, как все время маются от чего-то,
как страдают за каждую мою боль, как умирают по новой, как заменяют на море соль.
Я знаю, что если когда-нибудь все затихнет, я упаду и не встану, случится вихрь лент новостей:
она где-то там,
она вышла в предел своих идей, никого больше нет родней, чем две буквы.
Без какого-то там участья.
Только они молчат, только они желают ей счастья.


22:49 

/266/. Иногда голова с рукою сливаются, не становясь строкою.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Господи, дай же мне силы к Тебе дойти, у меня и Тебя один и тот же мотив
в груди,
в самой её посреди,
и люби меня, мни меня, хоть невнятно и, если захочется, будь впереди,
только веди меня, намертво - за руку,
только веди.




Я так переполнена и что-то во мне жаждет тишины, временами новых строк и еще - запахов, только отнюдь не тех,
что так жадно вдыхают в себя длинноногие блондинки в бесконечных рив гошах.
Земля немножко пошатнулась у меня под ногами, и мир оказался в легкой дымке, тумане, с несимметричными узенькими улочками, черно-белой фантазией в помутненном рассудке.
Город вижу на дне белоснежной чашки, наполненной ароматным горячим чаем, а воображаемые люди с зонтиками стряхивают капли дождя на плечи и они скатываются блестящими слезами на будто бы отшлифованный пол.
И так сразу пылко внутри и тепло, словно прошлогодние слова отозвались эхом наконец-то, спустя долгие месяцы, разделенного пополам.
Убрать бы все средства массовой коммуникации, упрямо разделяющие людей, весь этот классицизм отношений между людьми в обществе, все эти формальности.
Я открываю в себе что-то новое, стараюсь закрыть все неувязки на замок, отбросить все, что терзало, мучило, измывалось, винило.
И хочется очень опрокинуть этот стакан сомнений, вылить скопившуюся тоску, распахнуть глаза и душу. Пусть дышит так жадно счастьем, запомнившимися днями и стихотворными началами,
которые успела уберечь.
Плевать что будет завтра, какой прогноз погоды и во сколько следующий трамвай.
А еще - сколько колкостей за день, какая дорога короче и какими будут попутчики.
Главное, что тебя обязательно выслушают, что в наушниках - любимая музыка и даже если там, куда ты едешь тебя не ждут, тебе будет там хорошо, спокойно и уютно.
Сердце ничто не тревожит, потому что у тебя есть сегодняшний день, а ночь, по крайней мере - вся для тебя.
Мне хочется писать стихи на стенах такие, чтобы стены лопались от их тяжести,
чтобы в них фигурировал красный, серый и черный цвет, чтобы они были веские, резкие и обязательно задевали за живое.
Рисовать картины углем, пусть мир будет черно-белым, еще незастроенным многоэтажками, с ретро-машинами, а может быть даже и просто трамваями, а если кто-то захочет, пусть раскрасит своими цветами. Лепить из разноцветного пластилина смешных животных и странных людей, и переделывать их каждый день по-своему.
И никто из них не будет твердолобым и упрямым. Проявлять засвеченную пленку, и чтобы все кругом улыбалось, светилось и растворялось во мне.
А вообще так часто хочется взрыва после этой долгой нескончаемой тишины, кажется будто умерло во мне что-то, и я слышу лишь как закрываются скрипучие двери,
чувствую ночной запах своих мыслей и хожу осторожно, несмело, избегая лишних шорохов, на носочках, чтобы никого не разбудить.
И хочется зарыться в мягкое, теплое, лечь спать с мурлычущим котом и проснуться счастливой.
Посмотреть на свои руки и понять, что в них все. И они все могут.





22:01 

/265/. Как-то само из-под пальцев.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Моя нежность перевернулась и превратилась в стих, который даже сложно произнести,
вывернулась наизнанку,
говорит простить за чистоту свою и белый цвет, превращай меня в нет и все время своди на нет.
Я твой на тебя ответ.




Ты, может быть, чуть старше, чем кажешься на самом деле,
время идет, время садится на плечи и оседает на теле, и взгляд твой все больше и больше уставший к концу недели,
а душа выпотрошена и выброшена на страницы.
Со стихами проблема, в мыслях переполох и ты как-то чаще прозой, когда тебя видят впервые - оценивают и сравнивают с березой,
ты снисходительно улыбаешься, но колешься как стебель розы,
и не веришь ни людям, ни тому, что сниться.
Пока ты здесь задыхаешься, он свободно и полно дышит, никогда никому ни откуда не пишет, две разных жизни и изредка голос в трубке "ты меня слышишь?"
Киваешь.
Что может быть хуже, если тот, кто тебя убил возвращается снова, что-то вроде - привет, как дела, это я, узнаешь, хочешь колы? А ты взгляд направляешь в противоположную сторону,
И молишь Бога.
У тебя устоявшаяся мораль, головная боль и тяжелый груз на плечах, и не нужно опять собираться и рассыпаться в прах, нет давно уже никакой боли в твоих ночах.
И в тот самый момент к твоей жизни плюсуется еще одна вечность,
в темных глазах пару дней будет мерцать бесконечность,
и не важно, как там дальше – поступаешь лучше, чем безупречно - стоишь у окна, на лице полуулыбка,
а момент забыт.

22:34 

/263/. В теплой чашке помещай эту горечь, и голод, и солнце.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Кого мы помним, кого мы сейчас забываем,
чего мы стоим, чего мы еще не стоим, вот мы стоим у моря,
и облака проплывают,
и наши следы затягиваются водою...


Я плавлюсь улыбками, теплящимися в груди надеждами, под одеждой скрывая озябшую душу. Я наблюдаю за тем, как звуки моря плещутся на самом дне чашки.
Я верю в Тебя, когда дождь стекает по стенам и горький запах трещит в головных сосудах.
В Тебя. По бешеным понедельникам, по тихим средам и таким сладким пятницам. Я верю всегда.
В то, что все люди добрые, когда вижу, что сердце того, кто потерял для меня человеческий облик, разжимает свой кулак и въедается красной краской в белый потолок надежды.
И становиться совершено неважно была ли душа их плевательницей или белой скатертью с пушистой бахромой.
Нет, подчерпывая их эгоизм алюминиевой ложкой, я ведь ни капельки не забыла об их чувствах.
Мне жаль тех, кто прикидывается беззаботным от избытка проблем, кто лицемерит лишь для того, чтобы быть любимым, кто тоскует по прошлому в своем настоящем.
Я останавливаюсь на мгновенье, закрываю глаза и пытаюсь почувствовать как холодом режут грудь мне весенние ветры.
Я бы все отдала, чтобы вновь ощутить тот привкус безудержного счастья, когда идешь по озябшим просторам и внутри тебя рвется скомканный крик. И ты хочешь кричать, но не от боли, нет, а от того как безумно ты любишь жить, радуясь каждому глотку воздуха, каждой улыбке, каждому шагу. Ведь все дело не в том, что конкретно происходит в твоей жизни, имеет значение лишь то, как ты это все воспринимаешь.
Разбавлять горячий чай, отхлебывать и морщиться от горечи. Вот такая ты моя поспешная, весна. Меняешь тона и смеешься, прикрывая рот руками. А тебя выдают глаза. А когда блестят - невозможно не влюбиться. В апрель, что мужского рода. Не загореться огоньком, не побежать сломя голову, не потеряться в этих улицах. Помнить, что за городом туманно, что дышишь отчаянно. И отводишь свой взгляд, смотришь под ноги, думаешь о чем-то совсем неважном. Что-то оставляешь позади, что-то находишь на извилистой дороге. И молчишь, молчишь так упрямо, а сама тихо-тихо слушаешь весну. А потом ноль пропущенных, ноль сообщений не вызывают никаких эмоций. Когда играет музыка, когда в голове миллионы идей.
Рассматриваешь в зеркале каждую черточку лица и не узнаешь себя прежнюю.


00:18 

/262/. Дело в расстоянии, которого нет.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Что ты видишь во взоре моем, в этом бледно-мерцающем взоре?
Я в нем вижу глубокое море,
с потонувшим большим кораблем.



Неизбежно, по-детски, радуюсь творческим кризисам, потому что в такие моменты не хочется выплескивать свои ощущения на страницы недолговечной бумаги или таких ненадежных интернет-дневников, их хочется выстрадать, приехать домой и завалиться на кровать, сжимаясь в комок от бессилия.
Я почти запутала всех своим молчанием.
Я захлебываюсь многогранностью чувств, я похожа на бракованный корабль в фальшивых волнах с бумажным капитаном. Я плыву так резко, так стремительно, что кружится голова и ты кажешься невероятно смелым и потрясающе красивым.
А внутри - такая оглушительная тишина и единственная мысль "только бы не на дно" комом в горле. Вера одна спасает.
Близкие как-то обустроились, наверное, даже привыкли к этой новой захватывающей жизни, а мне не дает покоя старая, та, которую я так отчаянно пыталась изменить.
Мне так нравятся эти новые люди с их безумными привычками, а сама я привыкла к их голосам, их мимике и походке, но такое чувство что все это происходит будто не со мной.
И вновь что-то чувствую, но все реже вспоминаю. Память заставляет чувствовать меня нестерпимое одиночество, когда вокруг меня столько людей.
Но нет самых-самых.
Может быть, они скучают по мне, быть может, даже любят.
Но отдаляются с каждым днем все дальше и дальше, а я будто стою на берегу и провожаю их в дальнее плаванье.
Я знаю, что люди возвращаются.
Но другими, не такими как прежде.

19:37 

/261/. Мне бы.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Черкаешь листы, вдоль и поперек, переводя мысли в формат букв. В голове километры снов и миллионы строчек.
Я могу и уйти, растерявшись от сухости фраз, заглянуть в тебя поглубже, раскроив ярым взглядом, позабыв тебя с минусов до потери сознанья.
Мне немножко пусто: заполняю себя сырым воздухом, сновиденьями по фрейду, и затерянными чувствами.
Мне бы лишь определиться, добровольная амнезия сводит меня с ума, шершавым языком слизывает ранки.
Но ничего не попишешь, ты просто-напросто в один прекрасный день подходишь к зеркалу и видишь в нем кого-то чужого.
Он абсурден, смешон и как-то в душе непонятен.
Тебе хочется словно в детстве протянуть ему руку и сказать: "меня зовут N, давай дружить." Закопаться в своих же противоречиях и страдать от никчемных раздумий.
Я не я. Что-то не так. Оборвалось в груди, нажалало на паузу.
Только стук каблуков по сырому асфальту.
Дожди не дожди.
И по лицу вроде бы хлещет счастье, но я улыбаюсь ему вслед измученно.
Эта слепая усталость, этот ленивый ветер - люди закрывают окна и завешивают шторами, а после смотрят сквозь щели, подглядывают. Скоро ли утро, скоро ли праздник, скоро ли жизнь?
Записывать несказанное.
И рассказать как прекрасен потухший город в синей призрачной дымке, как силуэты вдоль и поперек, как отходит последний трамвай, разрушая, казалось бы, незыблемую тишину.
Как хочется жить, сломя голову, как хочется бежать навстречу жизни, раскрывая объятья. Только поверите ли.
Не пожмете ли плечами и не скажете " какая наивная".

07:36 

/260/. Черные буквы, отпечатанные внутри.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Ну и что ты молчишь, мой друг
у тебя будто сотни разлук
за спиной,
и никаких крыльев,
миллионы, тысячи лет назад
меня вместе с тобой
убили...




Позвони по цифрам, которые помнишь, набери немой номер, то есть мой номер, но глухонемой.
Постучи по столу пальцами пока слушаешь гудки - гул снаружи не дает уснуть.
Мне холодно в мире, где все врут, но где говорят правду мне не теплее.
Как-то не привычно искать погоду, просыпаться в 5 утра и прощать. Последнее, пожалуй, особенно.
Она просит меня рассказать ей о настоящем, я сажусь в кровати, ставлю ноутбук на колени и начинаю печатать.
Все пережитое не научило меня играть в цветное домино с телефоном - со мной всегда оказывался кто-то рядом.
А жаль, потому, что вот ты остаешься одна, сидишь и ничего не происходит. Ты просто сидишь. Одна. Сидишь. И кот спит. Все спят. А ты сидишь. И ничего. И тебя что-то ест внутри, но боль закрывает рот невидимыми руками и поэтому ты просто сидишь. И ждешь чуда. Или, что кот проснется. У тебя кто там - собака? Ну вот в твоем случае - что собака проснется. Мне настолько надоело думать об этом. Просто странно, что взгляд - это тоже чувство, и мне хочется рассказывать тебе все ненаписанные посты. Лишние мысли, я не придаю им значения, иду домой ближе к половине восьмого, среди людей - они смешные и тусклые, я среди них и у меня много дел остается на вечер, и тишина, тишина в наушниках.
На улице тепло, а мне холодно. И я просто сижу. Всё еще.

05:56 

/259/. От моих рук остывает чашка с чаем и мерзнет ручка.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
Можно зарыть миллионы мыслей в самые нежные из могил,
но разбей и порви крышки таких "гробов", и не помнить не хватит сил.



Воздух девятнадцатого апреля в шесть утра - то, без чего вся жизнь потеряла бы смысл.
Прорезан криками птиц и шелестом листьев. Непрозрачен ровно настолько, чтобы быть идеальным. Влажен так, что кожа покрывается влагой, но лишь слегка.
Взмах крыльев летящей птицы похож на звук, с которым рвется ткань, так что кажется, будто эта птица прорвала реальность и теперь в нее заливается откуда-то из другого мира все это нежное совершенство.
Уметь бы еще совершенно дышать таким воздухом.


20:22 

/258/. Резонанс.

На твоих ладонях - моя линия жизни.
В этом городе нервных сердец и запертых глаз...


Город, населением свыше миллиона человек, кажется таким незнакомым, когда чернеет перед короткой грозой - будто я не сменила в нем сотни книг и не написала тысячи слов.
Пока все одевают платья и юбки, я подсела на белый цвет, на открытое окно, и ветер, перебирающий пряди волос.
Она пишет мне: "небо!", следующим сообщением "смотри!" - и я поднимаю глаза - таким спокойным и красивым оно давно не было и это завораживает - прекрасное затишье.
Пока я заставляю себя простоять и прочувствовать дождь, ощутить этот воздух, проникающий настолько глубоко внутрь, что кажется, ты дышишь не только легкими, но и всем телом - небо уже распустилось на серую пустоту, а до этого, тучи, одна на другую, как слои, которые передвигают руками, накладывались один на другой.
Заполнять паузы улицами, лицами, загнутыми углами страниц, белыми воротниками, мокрыми носами ботинок, черными змеями над брусчаткой, прописными буквами, убегающими вверх по безлинейному листу, разговорами о важном, о значительном, планами на завтра, послезавтра, на всю жизнь, заполнять словом "дальше" минуты молчания, лбы прохожих, стены, обвешанные поющими о красотах французских провинций афишами.
Разве нужны слова?



Обнимая мир.

главная